комод

exercises in political theology: монархия

у историка Марка Блока в книге "Короли-чудотворцы" есть замечание, которое я доселе считал проходным и чисто техническим: монархия как социальный институт (следовательно, и nation-state, которое её структурный дериват) сложилась только в Англии и Франции, причём в период, когда рассматривать эти страны как два отдельных государства, пожалуй, не стоило, другие страны попросту заимствовали новшество, упрощая и модифицируя формат применительно к местным условиям

если действительно так, политическая философия, которую мы изучаем в университетах или по книгам всяких классиков, тоже рефлексия об исключительном политическом опыте этих же самых двух стран, то есть, Западной Европы в исторически сложившемся узком и конкретном значении топонима, в других местах всё гораздо проще: традиционное общество - революция - персональная теократия - директория - иногда, в исключительных случаях, империя - опять революция, и так ad infinitum

более того, "пятичленка" Маркса, возможно, тоже моделирует не историю человечества, как нас когда-то учили, а только социогенез политических институтов, сложившихся в этом регионе
комод

структурализм, психология и психотерапия

основанием психоанализа как методологии (на мой взгляд, это именно методология, версия системного подхода к исследованию и моделированию повседневных действий, а вовсе не психологическая теория) является, на мой взгляд, понятие der Trieb, или «влечение», т.е. представление о «неведомой силе», изъясняясь в манере старых писателей-романтиков, которая побуждает индивида к различным поведенческим девиациям (в том числе мыслительным и дискурсивным), тогда как апелляция к бессознательному только универсальная схема, которая их объясняет, древние в подобной ситуации апеллировали к демону за левым плечом, куда полагалось сплёвывать в случае чего

никакой особой «психологии» в понятиях психоанализа, конечно, нет, Бахтин, например (или Волошинов), считал, что «бессознательными» на самом деле являются образцы поведения, ценности и понятия, вытесненные на периферию культуры и востребованные только в ситуациях транзита или кризиса, аналогичным образом понятие трансфера только констатация факта: в ситуациях кризиса и в состоянии стресса или фрустрации отношения с незнакомым партнёром (каковым, в частности, является психотерапевт или консультант) строятся по образцу отношений с родителями или замещающими их индивидами, т.е. с теми, кто наиболее существенным образом повлиял на формирование нашей идентичности и хабитуса

отметил бы ещё очевидное (для меня, по крайней мере) сходство между подходом Фрейда к анализу патологии, с которой пациент обращается к целителю, и подходом Леви-Стросса к анализу мифа: оба начинают с коллекции высказываний, обеспечивающих вербальную репрезентацию того и другого, оба ищут правило, или «порождающую грамматику», как сказал бы Хомский, которое позволяет рассматривать эти высказывания как связное и непротиворечивое описание какой-то реальности («нарратив»), оба затем гипостазируют механизм, обеспечивающий формирование и воспроизводство этого правила, Фрейд называет такой гипотетический механизм комплексом, Леви-Стросс структурой, Фрейд пошёл дальше Леви-Стросса, поделив «комплекс» на осознаваемый центр и неосознаваемую периферию, взаимодействие которых объясняет динамику патологий, структуралисты решили ту же самую проблему, дополнив ритуалы, обеспечивающие воспроизводство структуры, обрядами перехода, инновационная волна, которую подняли обе концепции, это их внутренне сродство обнажила, вследствие чего современная культурантропология или пост-классическая социология вполне могут считаться дериватами как одной, так и другой

сближение психоанализа и структурной антропологии, которое уже приходило в голову многим серьёзным представителям как той, так и другой школы, позволяет предположить, что психоанализ, как, почти наверное, и психотерапия вообще, на самом деле такая современная модификация обрядов перехода, точнее - ритуальная практика, направленная на преодоление кризиса идентичности, с её классической триадой функций: “нигредо”, т.е. деконструкция прежней идентичности, предмет сугубого внимания для Милтона Эриксона и его школы, «альбедо», т.е. освоение опыта границы («лиминальности»), отсюда кушетка, внимание к трансферу и гипнотические техники, наконец, «рубедо», т.е. конструирование новой идентичности, более или менее адекватной контексту, специализация коучей

если так, психотерапия отнюдь не обладает монополией на решение подобных задач, примерно те же социальные функции исполняют субкультуры, а кроме того - требует базового образования в совсем другой области, нежели медицина, которого у её представителей обычно нет, отсюда наивные, однако весьма настойчивые попытки закрыться от внешней критики, особенно со стороны социологии, культурантропологии и других bеhavioral science, практически отсутствие рефлексии о методе или понятийном аппарате и прочее такое
комод

вдогонку дискуссии о понятии "народ"

вернувшись в ЖЖ, очередной раз убедился, что в социальных сетях требование доказательств - риторическая уловка и демагогия: читатель либо принимает условия диалога, предполагаемые элементарными навыками общения и явно или неявно обозначенные в исходной заметке, либо это не читатель, а тролль

понятно, что в повседневной речи слово "народ" имеет несколько разных значений, в зависимости от контекста, которые знакомы не только моим оппонентам, но можно было бы и обратить внимание, что речь идёт о значении термина в контекстах социологии, а не вообще
комод

понятие "народ" в контекстах социологии

Предметом социологии, которую излагают в учебниках и преподают в университетах (для простоты назовём её классической), являются «штатные» состояния общества, в которых действуют аутопойэзис и всякие прочие механизмы воспроизводства социальных порядков, именно поэтому в тезаурус социологии не входит понятие «народ», которое приобретает эмпирические референты только в пограничных ситуациях кризиса, терминального или курабельного уже как выйдет. Во всяком случае, выражение «церковный народ», в определённых контекстах расхожее, обозначает именно такой социальный артефакт – или, если угодно, симулякр: сообщество, возникшее вокруг лидера в результате конверсии некоторой совокупности индивидов и объединённое верой в его личную харизму. Известная формула «Ein Volk, еin Fuerer» тоже, в общем, про соотносительность «народа» и «вождя» в ситуациях кризиса или транзита, идентификация какой-либо human population именно как «народа» всегда подразумевает лидера как своё условие sine qua non.

Термин «народ», иными словами, - понятие реляционное, а не субстанциальное, так можно определить любую совокупность индивидов, если её конституирует отношение к лидеру. Всем известна фраза «Мы, народ Соединённых Штатов...», между тем, на момент её публикации численность этого декларируемого «народа» составляла три-четыре десятка человек, объединённых только лидерством Т.Джефферсона и стремлением к независимости от британской короны. Таким же точно политическим артефактом является пушкинский «народ», безмолвствующий в ответ на инициативу правителя, так-то это просто толпа на площади, «мультитюд», как теперь говорят, будь Годунов удачливее, из той же толпы вполне могла бы образоваться нация. Другая известная фраза, «let my people go», или «отпусти народ мой», как обычно переводят её оригинал, именует «народом» тех, кто доверились Моисею и последовали за ним в пустыню, тоже, в общем, бывшая толпа зэков, ушедших в побег. Лозунг советского времени «планы партии - планы народа» опять-таки про лидерство в пост-кризисных политических контекстах, «отщепенец», то есть человек, который этих планов не разделяет и за партией не следует, попросту не входит в объём понятия. Выражение «мои люди», которое часто употребляют лидеры, действующие в самых разных перформативных контекстах, - вполне адекватная характеристика феномена, о котором тут речь.

Так понимаемый «народ» в своём анамнезе, очевидно, – прежде всего субъект «инициативного» террора, попросту говоря, - толпа, охваченная сильным деструктивным аффектом, феномен, который случается наблюдать во времена острого политического кризиса, «вихрь от мысли до курка», по слову поэта. Всякое прочее, что обычно говорится о конкретных эмпирических референтах этого понятия, - классическая мобилизационная риторика, призванная оправдать и обосновать чьё-нибудь лидерство, будь то действующий правитель, вполне законный претендент на трон и корону или очередной самозванный vicarius Dei. Если так, постулат демократических конституций «источником власти является народ» не столько норма законодательства, сколько напоминание о реальной истории государства и неполноте формальных систем.
комод

exercises in political theology: иконопись vs живопись

фаюмский портрет, скорее всего, изначально такой же мемориальный артефакт, как современная фотография на надгробной плите, это сообщение об умершем, только обращённое "туда", к бессмертным, а не "сюда", к посетителям кладбища, отсюда требование узнаваемости "означаемого", которое стало институциональным императивом живописи: пейзаж, портрет, натюрморт всегда демонстрация чего-то такого, чего мы никогда не видели и даже увидеть не можем, потому что оно за границами непосредственного опыта зрителей, значит, мы должны понимать, что именно видим

собственно, "натюрморт" в переводе на русский так и будет: мёртвая природа
комод

exercises in political theology: иконопись vs живопись

иконопись и живопись не совпадают не только по контексту (икона становится артефактом искусства только будучи перенесена из храма в музей), но и по адресату: будучи наследницей фаюмских портретов, икона адресована "наверх", её привилегированными зрителями являются те, кто уже удостоен жизни вечной и взирает на соответствующие артефакты "оттуда", отсюда пресловутая обратная перспектива, тогда как живопись адресована профаническому зрителю, взирающему на её артефакты "отсюда", из земной юдоли

метафора "окна в иной мир" остаётся валидной в обоих случаях, "окном" в обоих случаях является граница изображения, которая так и называется "рама", но вот "иной мир" иконы принципиально отличен от такового же живописи: в первом случае мы через это окно наблюдаем трансцендентный мир священного, во втором ту же профаническую реальность, в которой существуем мы сами, только какое-то такое место, где нас физически нет, оно недоступно или осталось в прошлом

эффект "окна в иной мир" дополнительно усиливает иконный оклад: персонажи, изображённые на иконе, тоже как бы заглядывают в это окно, только с другой стороны, местом и временем транзита от иконописи к живописи, очевидно, является итальянское искусство дученто: уже не иконопись, ещё, строго говоря, не живопись, отсюда, не исключаю, особое значение, которое в искусстве этого периода получает стенная роспись

возникновение иконописи как регулярной социальной практики ("института"), очевидно - такая же историческая загадка (или, если угодно, парадокс), как и возникновение целибата: даже самые древние образцы иконописи уже воспроизводят достаточно жёсткий канон и являются списками каких-то вовсе до-исторических образцов

единственная "зацепка", которой мы располагаем - очевидная стилистическая преемственность иконы фаюмскому портрету, которая позволяет предположить, что прототипические образцы иконописи, скорее всего, выполняли ту же самую функцию, т.е. как-то опосредствовали телесное воскресение Иисуса, если действительно так, их созданию сопутствовал особый мистический опыт, который почти наверное засвидетельствован в агиографической литературе
комод

exercises in political theology

выход "властей предержащих" за границы легальности, тем более окказиональный и спорадический, разумеется, ещё не катастрофа, такое время от времени случается даже в безупречно демократических государствах, однако в качестве тренда он порождает общую атмосферу неопределённости, вот как в СССР на исходе 80-х, тем самым создавая предпосылки для каких-то радикальных перемен в общепринятом "определении ситуации", именно в таких контекстах "отец" внезапно превращается в суку

революция, конечно, начинается вовсе не с акций массового протеста, так начинаются и этим исчерпываются "беспорядки", которые вполне могут оказаться провокацией спецслужб, революция начинается с какого-то громкого скандала, который не только дезавуирует сложившееся "определение ситуации", но и порождает какое-то новое, которое не оставляет "властям предержащим" шансов на легитимное действие, пока я даже перспективы такого скандала не вижу
комод

опять про деньги

человек идентифицирует какие-либо артефакты как деньги, если они могут функционировать как универсальный предмет желаний, и оценивает их именно в этом качестве: сколько и каких "хотелок" они позволяют исполнить, смешные деньги это, конечно, смешные желания

кстати, не являются ли ракушки каури, долгое время исполнявшие роль денег, знаком такого же вот первичного и универсального желания? - и в этом качестве прототипом современного искусства?
комод

ноаая книжка

который день не покидает очень странное ощущение, что я написал совсем не ту книгу, которую хотел, что эту книгу я хотел написать в конце 80-х и неоднократно пытался, но кое-как смог вот только сейчас, тридцать лет спустя, а ту книгу, которую хотел сейчас, я так и не написал

всё-таки очень странное у меня отношение к этой моей новой книжке: как будто я её был кому-то должен, перед кем бы не смог оправдаться, если бы книги не было, примерно так бывают должны очень большие деньги, реально боялся умереть, не доведя работу до конца
комод

тема

актуальная цитата, только что нарыл на фейсбуке: "...остров клинописных текстов, который у шумеров назывался Дильмун, а у вавилонян - гора Ницир и устье двух рек. У индийцев он гора Хималайа" (с), Владимир Емельянов (Vladimir Emelianov), в Библии, сколько понимаю, Арарат, у Бёклина "остров мёртвых", в реальности высокий берег у слияния двух рек, архетипическое место святилища, тема, однако