Андрей Игнатьев (rencus) wrote,
Андрей Игнатьев
rencus

Categories:

чужие здесь не ходят

чтобы наглядно продемонстрировать всю эту диалектику традиции, культуры и сообщества (межличностных «повязок»), о которых шла речь в нескольких предыдущих постах, расскажу ещё раз, но уже с комментариями, историю, которая со мной случилась  лет тому пять или несколько более назад (не помню уже точно), когда я летал в Дубай читать лекцию для топ-менеджмента одного хорошо известного отечественного банка (тогда, по-моему, это была «финансовая группа», но я не очень понимаю разницу), это у них была такая летняя школа в марте: туда я летел ночью, выспаться не смог, день прошёл в трудах и заботах, очень сильно устал, обратно тоже пришлось лететь ночью, отчего я и вовсе был в полуобморочном состоянии, такси доставило меня к дверям аэропорта Абу-Даби и укатило восвояси, я вошёл в здание аэропорта, начал по привычке искать взглядом табло с данными о рейсах, времени их отправки и местах регистрации, сразу при входе такового не увидел, начал метаться по залу в надежде найти это самое табло или его заменитель, но ничего похожего так и не нашёл, за стойками «information» также уже никого, середина ночи, я было впал в отчаяние, но потом набрался окаянства и на свойственном мне неважном английском обратился за помощью к группе арабов, которые почему-то во множестве заполняли вестибюль аэропорта, стоя небольшими группами (человек по пять-семь) и о чём-то оживлённо беседуя друг с другом, сначала меня не поняли (наши версии английского, как выяснилось, сильно не совпадали), потом один из них просто махнул рукой, указывая направление, в котором мне надлежало двигаться, и вернулся к прерванной беседе, я пошёл туда, куда меня послали, и нашёл дверь обычного формата (а вовсе не широкие и прозрачные раздвигающиеся ворота, к которым привык), возле неё была небольшая табличка на латинице с перечнем авиакомпаний и волшебным словом «Aeroflot», я вошёл в эту дверь, прошёл металлоискатель, произнёс то же самое волшебное слово (как выяснилось, это был пароль), полицейский тоже махнул рукой, я опять пошёл туда, куда меня послали, опять нашёл дверь, за нею металлоискатель и полицейского, всего такая сцена повторилась, по-моему, раза три, потом я вошёл в большой квадратной формы зал, по которому в произвольном порядке были расставлены с десяток регистрационных столов, однако без табличек с обозначением рейса, я подошёл к одному из них, назвал пароль, меня послали, я подошёл к другому столу, результат был тот же самый, у третьего стола я услышал на вполне узнаваемом русском «здесь, здесь, становись в очередь», дальнейшие события уже в зале отлёта и его дизайн полностью отвечали сценарию, к которому я привык - громадное табло, многочисленные указатели на английском, хорошо заметные проходы, объявления по радио, которые я вполне мог понять, и даже своевременный, строго по расписанию, вылет;

на обратном пути я, понятное дело, тоже не спал, отчего в голову лезли всякие очень странные мысли, в результате я понял, что накануне, блуждая сначала по дворцу эмира, где проходила летняя школа, а затем по аэропорту Абу-Даби в поисках заветной регистрационной стойки, накопителя и прочих сокровищ, пережил настоящее мистериальное «странствие через Лабиринт», в результате которого мне открылась тайна и самого этого странствия как инициатической практики, и всякого мыслимого социального института впридачу: Лабиринт – это перформативный контекст, который, как и поединок с Трикстером, заведомо исключает какой-либо привычный образ действий и таким образом моделирует некий идеальный кризис («транзит»), в таком весьма специфическом контексте образцы поведения, понятия и ценности, предполагаемые этим самым привычным образом действий, инвалидны заведомо, вследствие чего достижение желаемого результата оказывается следствием либо успешной интеракции с «местными», буде они встретятся и захотят помочь (в легенде о Тезее – это Ариадна, в моём случае – арабы, почему-то находившиеся в вестибюле аэропорта), либо, при отсутствии таковых или же при их враждебном отношении к страннику - специфическая идентичность, обычно артикулированная как чья-нибудь личная харизма, т.е. «видимые знаки невидимой благодати Божией», или даже обыденное событие однократной личной удачи (отсюда, в частности, специфическая роль казино и карточной игры в истории Джеймса Бонда), на такую же идентичность, очевидно, указывает идиома «фартовый парень», что же до институтов, то в первую очередь это понятие указывает на какой-то привычный образ действий, о котором никто даже не задумывается, пока не попадёт в ситуацию, когда этот самый образ действий не даёт ожидаемого результата (в своём курсе социологии религии я называю такие ситуации пограничными, несколько расширяя, однако, значение этого хорошо известного термина), так называемая «ритуальная драма» или сооружения, подобные Лабиринту – это, собственно говоря, средства, позволяющие организовать такую ситуацию, одновременно делая её развитие контролируемым, в этой ситуации привычный образ действий сразу же расщепляется на культуру (образцы поведения, понятия и ценности), которая в аэропорту Абу-Даби была иной, нежели в России или Европе,  и сообщество, интеракция с представителями которого, собственно говоря, и позволила мне отыскать дорогу к сокровищу (в данном случае – к регистрационной стойке), при этом возвращение к привычному образу действий, как нетрудно заметить, было сопряжено с переменами в дизайне помещения, куда я, наконец, смог попасть, а также возвращением к родному языку, важнейшему из социальных навыков, конституирующих традицию;

ещё потом, уже на земле и даже по возвращении домой, я понял, что памятное до сих пор  ночное «странствие через Лабиринт» в далёком арабском эмирате открыло мне тайну различий между обществами, которые мы по традиции именуем «западными» и «восточными»: первые, судя по личным наблюдениям в аэропортах или на железных дорогах и автомобильных трассах, рассчитаны на ситуацию «транзита» и кризиса, в которой, как предполагается, находится всякий странник и в которой привычки или даже здравый смысл очень быстро становятся инвалидны (повсюду хорошо заметные, очень подробные и легко читаемые указатели, обеспечивающие эффективную структурацию пространства, притом не только физического, но и социального), тогда как вторые, судя по тем же личным наблюдениям, впрочем, гораздо менее представительным и обширным, рассчитаны на стационарные («штатные») перформативные контексты, в которых «акторы» делятся на «своих» и «чужих», одни в указателях или разметке территории не нуждаются, у них есть достаточно эффективные привычки, тогда как другие делятся на «важных персон» и прочих, «важные персоны» имеют сопровождающего из «местных», прочие же не интересуют никого, экстраполируя этот опыт на более сложные и обширные перформативные контексты, разумно предположить, что в «западных» обществах всякий человек полагается «номадом», странником, прибывшим издалека и на недолгое время (есть даже очень много историй, в которых этот статус рассматривается как метафора «удела человеческого» вообще), сценарии  повседневного действия определяет исключительно культура, представленная как безличные образцы поведения, понятия и ценности (не случайно эта культура так долго и с таким успехом претендовала на универсальность), основным регулятивным механизмом является социальный контроль, а критерием всякого допустимого суждения о человеке – соблюдение или нарушение стандартов, предполагаемых этой местной культурой, в противоположность этому, в обществах, которые здесь названы «восточными», человек полагается оседлым, а перформативный контекст – стационарным и хорошо освоенным, сценарии повседневного действия определяют устойчивые массовые привычки (отсюда нравы, чью специфику хорошо передаёт название старого советского фильма «Чужие здесь не ходят»), культура и сообщество находятся в синкретическом единстве (отчего претендуют скорее на исключительность, нежели на универсальность), основным регулятивным механизмом является социализация, а критерием всякого допустимого суждения о человеке – идентичность, следствием чего становятся традиции судопроизводства, в «западных» обществах известные только из документов инквизиции или по свидетельствам о её процессах

 

Tags: наука и жизнь
Subscribe

  • немного об искусстве

    вопреки распространённому и настойчиво тиражируемому предрассудку, наиболее адекватный спектатор произведений искусства - человек неискушённый, даже…

  • прагматика искусства

    once upon a time, беседуя с приятельницей, я определил искусство как зрелище в рамке, сегодня добавил бы, что мотивацию к созданию подобных…

  • чисто так, с утра

    никогда не мог понять, что такое схватка бульдогов под ковром, попросту не удавалось вообразить, как такое возможно, пока в соответствующем контексте…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments