November 5th, 2010

это я

новости культуры

как утверждает "Эхо Москвы", Максим Шевченко (если я не перепутал, кто именно) считает необходимым "остановить этнизацию русских"; правильно считает, потому что это было бы реальным (а не воображаемым, как у либералов) концом империи - как это уже было у турок; тем временем я из "Пурпурного легиона" с ощущением, что жизнь опять удалась: GURDJIEFF - DE HARTMANN. Priere de la misericorde. Alain Kremski, piano. OXUS Music, 2002
это я

чужие мысли

«…Даже в условиях далеко зашедшей «модернизации» религия остаётся одним из важнейших социальных механизмов, структурирующих повседневное действие – непосредственно, если речь идёт о «верующем» человеке, или при посредстве общепринятых интерактивных стратегий, по видимости секулярных, однако сформированных в контексте определённой религии и потому предполагающих (в качестве собственного условия) её специфические идиомы (такие, например, как "благо", "красота" или "истина"); поскольку же в «пост-современных» обществах именно религия конституирует, пожалуй, наиболее обширную и устойчивую «зону турбулентности», именно её понятия, ценности и образцы повседневного действия так или иначе определяют реальное содержание едва ли не наиболее острых и актуальных социальных конфликтов, которые здесь возникают. Судя по всему, для Дюркгейма (как и для большинства образованных людей в Европе на исходе 19 века) такой же точно «зоной турбулентности» оставался непосредственный социальный контекст отклоняющегося поведения, суицида и аномии, тогда как атеистическая «идеократия» в перспективе должна была ограничить или даже блокировать соответствующие тенденции, т.е. обеспечить выполнение той самой функции, которая сегодня рассматривается как неотъемлемое свойство религии; во всяком случае, на протяжении последней четверти или даже трети только что минувшего столетия именно религия оказалась наиболее продуктивным источником дискурса, обеспечивающего  демонстрацию «схизмогенеза» и мобилизацию его потенциальных участников, т.е. распознание и консолидацию «своих», кто бы они ни были и о чём бы ни шла речь.

В таком контексте, очевидно, любое «пост-современное» общество или хотя бы его «правящая элита» раньше или позже оказываются перед лицом достаточно трудного стратегического выбора: то ли продолжать «модернизацию», что называется, «любой ценой», вплоть до повторного обращения к практикам атеистической «идеократии» и сопряжённого с ними массового насилия (сегодня для этого нет ни достаточных ресурсов, ни сколько-нибудь эффективных инструментов, ни алиби, т.е. способа оправдаться), то ли капитулировать перед стихией «религиозного возрождения», а это значит - согласиться на установление «теократии», т.е. на превращение «клира» в эксклюзивный субъект господства (как это едва не произошло в Афганистане при талибах и к чему достаточно близок Иран, в Европе это, соответственно, «мюнстерская коммуна» со всеми её эксцессами), то ли, наконец,[1] предполагая действовать «и оружием, и золотом, и хитрой политикой», как тому когда-то учил писатель Иван Гончаров, попытаться, тем не менее, отыскать «срединный путь» между крайностями, о которых здесь идёт речь.[2] Для этого, в свою очередь, необходима не только милость Божья, которую ещё надо заслужить, но и какая-то долговременная политика в области религии, которая бы предполагала эффективный и устойчивый консенсус различных «заинтересованных» сообществ, а соответственно – была бы хорошо обеспечена ресурсами, необходимыми для его достижения, в частности - данными наблюдения, концепциями и «мозгами»; как дисциплина и область исследований, социология религии сегодня приобретает актуальность именно в таком прагматическом контексте». См.: Игнатьев А.А. Религия как предмет социологического исследования. – В печати.



[1] Тут, конечно, возникает и другая, «зеркальная» по отношению к намеченной, стратегическая дилемма (клерикальная «идеократия» vs капитуляция перед стихией «либерализма»), однако она ничуть не меняет прагматического контекста исследований в области социологии религии (только что потенциальный заказчик другой), вследствие чего может не рассматриваться специально. См.: Тощенко Ж.Т. Теократия: фантом или реальность. М.: Academia , 2007.

[2] Как своего рода иллюстрацию к обсуждаемым здесь сдвигам в прагматическом контексте исследований, предметом которых является религия (в том числе социологических), можно рассматривать сообщения отечественных mass media о «пензенских затворниках» зимой 2007/08 годов: на исходе 19 века события, о которых в данном случае идёт речь, почти наверное остались бы неким этнографическим или даже психиатрическим курьёзом, в лучшем случае – свидетельством обычной провинциальной «дикости нравов», тогда как в начале 21 века они (по мнению некоторых аналитиков, вполне справедливо) были «раскручены» как одна из важнейших политических новостей сезона. См.: Солодовник С. Пещера взорвана, затворники остались. – ЕЖ, 21 мая 2008 года (www.ej.ru/), а также комментарий С. Филатова в том же выпуске указанного интернет-издания.