October 19th, 2010

автор

религия как зрелище

В своих мемуарах, которых я, естественно, не читал, мне их пересказывал кто-то из ныне уже покойных друзей, К.Паустовский пересказывает анекдоты о Сталине, которыми М.А. Булгаков где-то в середине  30-х прошлого уже века будто бы развлекал своих друзей, сначала я этим анекдотам посмеялся, но потом задумался - как такое может быть, тем более в литературном салоне, т.е. прилюдно? - ведь в "те времена укромные, теперь почти былинные" писателей (да и обывателей просто) отправляли "на зону" за куда менее вызывающие поступки. Ещё более я был озадачен, читая письма М.А. Булгакова и воспоминания о нём, относящиеся к этому же периоду - возникало впечатление, будто бы он, будучи вполне осведомлён о репрессиях, жертвою которых, как мы знаем, к тому времени уже пали или, по крайней мере, перспективу которых явственно сознавали многие его ровесники и "товарищи по цеху", как тогда говорили, был твёрдо уверен, что его лично эти репрессии не коснутся. Теперь я понимаю, что решающее значение тут имела резолюция "пьесу не ставить, автора не трогать", начертанная Сталиным на рукописи "Батума": это была единственно возможная в то время "охранная грамота", которая реально обеспечивала иммунитет к репрессиям, безоговорочно исключая писателя из сферы компетенции "органов" и тем самым из актуального литературного контекста. Более того, это была точная зеркальная  инверсия приговора ("пьесу поставить, автора казнить"), вынесенного задолго до интересующих нас тут событий властителем, куда более могущественным, нежели Сталин, и совсем другому человеку - приговора, обеспечившего Иисусу из Назарета предвечное место в истории; тем самым и отныне М.А. Булгаков был обречён на безвестность (о чём он сам пишет в эпилоге "Мастера и Маргариты"), но это, однако, была плата за разрешение "гефсиманской дилеммы", в чём, полагаю, оба партнёра по заочному диалогу, люди неплохо воцерковлённые, вполне себе отдавали отчёт.