September 1st, 2010

это я

социология жертвоприношений

предыдущая запись: rencus.livejournal.com/127380.html

Разница между ритуальным и "настоящим" жертвоприношением становится хорошо заметна и понятна при сопоставлении двух литературных произведений о лётчиках: "Повести о настоящем человеке" Бориса Полевого и "ОМОН РА" Виктора Пелевина. Герой одного - конкретный и единственный в своём роде человек, который был сбит во время боя, покалечен при падении самолёта на землю, у него по стечению обстоятельств, связанных с авиакатастрофой, отморожены ступни ног, из-за чего их пришлось ампутировать, наконец, его "возвращение в строй" было уникальным личным достижением и потребовало настоящего подвига, потому что никакой релевантной медицинской технологии реабилитации инвалидов тогда не существовало. Герои другого - абитуриенты лётного училища, которым тоже ампутируют ступни ног, но это заранее предусмотрено методикой обучения и делается в обязательном порядке, всем подряд, а не "по медицинским показаниям" для того или иного конкретного индивида, более того - стандартной процедурой в данном случае является и "возвращение в строй", которое достигается благодаря специально разработанному для этого тренингу. В целом обе истории являются рассказом о некоей до крайности жестокой инициации, связанной с превращением обычного человека в героя, однако развитие событий, которое в первом случае остаётся экстраординарным, во втором становится повседневной социальной рутиной.Судя по роману Б. Полевого (и не только), одним из очень важных прототипов "социалистического реализма" является традиционная православная агиография, тогда как Пелевин вообще обладает поразительной религиоведческой интуицией - один только палец Будды Анагамы чего стоит.
это я

социология жертвоприношений

предыдущая запись: rencus.livejournal.com/127584.html

То же самое разграничение «настоящего» религиозного акта, совершаемого "в произвольной форме", и конвенционального ритуала, которое было продемонстрировано ранее на примере жертвоприношений, остаётся валидным и для молитвы. По большей части молитвы предусмотрены сценарием регулярной церковной службы (например, мессы у католиков), в этом качестве для всех являются обязательными и заранее известны, а их произнесение, как правило, только маркирует переход от одного типа литургии к другому. Тем не менее, хорошо известно, что бывают молитвы (как, впрочем, и акты исповеди), не предусмотренные никакими общеизвестными и для всех обязательными сценариями (какие публикуют в молитвенниках или других подобных изданиях), их произнесение всегда обусловлено какой-нибудь реальной проблемной ситуацией, в которой действующий субъект («актор») сталкивается с явной и непосредственной угрозой, но при этом не знает, что делать и как себя вести; по своей функции такие молитвы, как и «настоящие» жертвоприношения, представляют собой действия, направленные на совладание с «пограничной» ситуацией (разновидность "coping behavior", как сказали бы англоязычные социальные психологи), вследствие чего их произнесение всегда и заведомо сопряжено с ожиданием пророчества, обычно получаемого в форме так называемых «знамений», т.е. природных явлений, которые могут быть интерпретированы как ответ на соответствующую просьбу или вопрос. В тех случаях, когда такие молитвы принадлежат какому-нибудь популярному религиозному лидеру, а с их произнесением сопряжены экстраординарные достижения, они часто тиражируются, входят в общее употребление и даже могут быть включены в литургию. Как видим, молитва и жертвоприношение совпадают по своей функции, вследствие чего обычно становятся элементами одного и того же религиозного акта, всё равно - совершаемого "в произвольной форме" или кодифицированного как ритуал.

Более того, отмеченная устойчивая ассоциация молитвы, жертвоприношения и пророчества сохраняется в процессе секуляризации, иллюстрацией чему могут служить разнообразные актуальные практики коллективных трапез по случаю «праздника», всё равно – календарного (день рождения, годовщина свадьбы и прочее) или сопряжённого с экстраординарным событием (поминки, рождение ребёнка, изменение гражданского состояния и социального статуса). Как мы все (или, по крайней мере те, кто читал Рене Жирара и прочую специальную литературу) знаем , изначально такие коллективные трапезы самым непосредственным образом связаны с практиками жертвоприношения и даже являются их важной составной частью: заклание жертвенного животного и затем совершение действий, предусмотренных соответствующим ритуалом (орошение жертвенника кровью, например, или сожжение на нём определённых внутренних органов), жертвоприношения в целом отнюдь не исчерпывает – далее обязательно следует пиршество, по ходу которого его участники апостериори причащаются ритуалу. В процессе секуляризации практики пиршества, разумеется, свою первоначальную функцию частично утрачивают, однако их рациональность и общий сценарий остаются прежними, вследствие чего соответствующие действия только меняют свой облик – в частности, жертвоприношение вкупе с молитвой преображается в хорошо нам всем знакомые тосты.