August 2nd, 2010

тазик

читая фленту

Читая в одном из дружественных lj о значении интернета и вообще технического прогресса, почему-то вспомнил старый анекдот - на одной из киевских улиц (наверное, где-нибудь на Бесарабке или в её окрестностях) стоят два местных жителя, к ним подходит иностранный турист и затевает следующий диалог: "Ду ю спик инглиш? - Га?! - Парле ву франсе? - Га?! - Шпрехен зи дойч!? - Га?!", естественно, с фрикативным «г». Турист, не получив внятного ответа, уходит, один из помянутых местных жителей обращается к другому "Бачь, Мыкола, яка освитна людына! - стилькы мовы знае! И що то йому дало?" 

тазик

читая книги

"Аббат Сиейес, - писал осведомленный современник, - не любил ни королей, ни народ, ни мужчин, ни женщин, он не любил никого, кроме самого себя... и денег. Некоторые говорят: денег и самого себя". Как я его понимаю.

это я

трындёж

Тут у нас, если кто не знает или забыл, «академический рынок» в очень высокой степени стратифицирован, поэтому и перспектива успешной карьеры очень сильно зависит от позиции «актора» в соответствующем «перформативном контексте», оцениваемой по шкале «окно – параша». На одном конце этой шкалы находятся «выездные» с хорошими личными контактами в «метрополиях» соответствующей области исследований, занятые в основном «трансфером» информации (что пишут в журналах и книгах, кто «тут» или «там» заслуживает внимания и поддержки, какие и чьи подходы «носят», как говаривала покойная Нина Наумова, куда и как можно отправиться на стажировку, где и с чьей помощью можно получить грант), на другом – индивиды, работающие в провинции (с кавычками или без – не имеет значения) и занятые исключительно конкретными «полевыми» исследованиями, хуже этого только «амплуа» провинциального же в обоих смыслах слова «препода», исполняющего функции обычного говорящего робота. Такой «перформативный контекст» сложился ещё в советское время и за «годы реформ» изменился очень мало, для тех, кому сейчас за 40 – практически совсем; но это, конечно, приватные impressions, точнее – свидетельство туземного информанта, а не проверенная модель.

это я

мемуары

году в 90 или 91 пригласили меня для разговора в союзный МИД, в только что созданное Управление по МНТС или как-то так; отвечая на вопрос, какая проблема для Управления является наиболее актуальной, я показал в окошко на очередь за визами в американское посольство, на этом беседа и закончилась, как нетрудно заметить, дело было два десятилетия тому назад

это я

религиоведение

Один из моих взаимных френдов в очередной раз поставил вопрос о религиозности религиоведов, сравнивая <<две основные позиции в этом вопросе. Первая заключается в том, что религиовед должен быть религиозным человеком, так же, как музыковед должен иметь музыкальный слух..., вторая - в том, что, наоборот, религиозность религиоведа, автоматически означая его ангажированность, влечёт за собой…практически полную профнепригодность>>; см.: konstanturg.livejournal.com/3529.html.

На мой взгляд, в данном конкретном случае дискуссия не очень получилась (отчасти из-за деструктивной позиции, занятой её наиболее активным участником), поэтому я бы поставил вопрос о «религиозности религиоведа» заново, хотя и в несколько иной, лично мне более внятной форме: является ли собственный внутренний опыт религиозности и его интроспекция (т.е. знакомство с соответствующими практиками «изнутри» их субъекта) необходимым условием занятия религиоведением или же это лишнее и даже мешает – достаточно наблюдения за религиозными практиками «со стороны» и знакомства с литературой вопроса?

Я сейчас не задаюсь вопросом, что такое этот «собственный внутренний опыт» на практике и как именно он приобретается, т.е. идёт ли в данном случае речь об аутентичной конверсии и реальной «воцерковлённости» или только об эмпатическом «вживании в образ», как это, скажем, бывает у актёров, антропологов и всякого рода strangers; но я бы хотел, чтобы в данном вопросе был достигнут какой-никакой консенсус, потому что он имеет самое непосредственное касательство к подготовке религиоведа – достаточна ли для этого сугубо текстуальная экспозиция теории вопроса и методологии исследования, как это обычно бывает на лекционных занятиях, или же тут необходимо какое-то реальное и достаточно эффективное погружение в контекст?

Если бы этот вопрос был задан практикующему антропологу, тот сразу же ответил бы «Конечно, необходимо! – именно поэтому и для этого мы годами, а то и десятилетиями живём посреди изучаемого нами сообщества, осваиваем его язык, его обычаи, его идиосинкразии, ментальность и специфический образ жизни, вступаем с его отдельными членами, элитой и лидерами в достаточно сложные отношения, иногда меняем привычное социальное «амплуа» или даже собственную идентичность, об этом написано немало книг, опубликовано множество частных свидетельств и даже сложены анекдоты».

Если бы этот вопрос был задан хоть сколько-нибудь образованному социологу, он тут же бы сослался на одну из глав книги Роберта Мертона «Sociology of Science», опубликованной в Чикаго в 1973 году, глава эта, которая называется «Perspectives of Insiders and Outsiders», первоначально была статьёй, опубликованной, по-моему, ещё в 50-е годы минувшего века, в ней классик социологии рассматривает, причём в общем виде, тот же самый вопрос (можно ли при исследовании чего-нибудь обойтись без непосредственного личного знакомства с этим чем-нибудь), который [info]konstanturg поставил применительно к религиоведению, показывая (вслед за другим классиком, Карлом Мангеймом), что наиболее благоприятные перспективы исследования любого сообщества и любой социальной практики обеспечивает маргинальная позиция изнутри: именно поэтому наиболее проницательными социальными аналитиками, как правило, оказываются представители этноконфессиональных меньшинств.

Если бы этот сакраментальный вопрос был задан науковеду или специалисту в области эпистемологии, они бы, скорее всего, сначала просто не поняли, о чём речь: как это так может быть, чтобы у исследователя не было собственного внутреннего опыта участия в исследованиях, а у мыслителя – собственного опыта мысли? Затем, поразмыслив, они почти наверное бы назвали книги Джеральда Холтона «Тематический анализ науки», Стивена Тулмина «Human Understanding», Майкла Поланьи «Tacit Knowledge» или, наконец, упомянули бы о работах позднего Виттгенштейна (и очень влиятельной интеллектуальной традиции, которая к ним восходит), в которых предметом исследования становится непосредственный внутренний опыт его субъекта, а также рассказали бы о предпринятых в 20 – 30 годы минувшего века достаточно основательных, но безрезультатных усилиях по созданию «контекстуально независимых» языков, в результате которых стало очевидно, что истинным и всеобщим основанием научного знания является непосредственный повседневный опыт речи, в частности - её идиомы и метафоры, а вовсе не какие-нибудь безусловно рациональные аксиомы.

tbc