February 19th, 2010

кепка

пережевать и выплюнуть

очередной фрагмент разговора о предмете социологии, затеянного ранее:
rencus.livejournal.com/13329.html
rencus.livejournal.com/15049.html

Отчасти ситуация, о которой здесь идёт речь, переменилась к началу 60-х годов, когда в силу разнообразных причин, для нас в данном случае потусторонних, возник достаточно хорошо обеспеченный запрос на «полевые» исследования и теоретические разработки проблем, связанных с управлением научными коллективами; запрос этот по очевидным причинам был в первую очередь адресован специалистам в области социологии организаций (других "под рукой" попросту не было), поэтому соответствующий корпус научных результатов и публикаций, включая прежде всего монографию Д. Пельца и Ф. Эндрюса «Учёные в организациях», был идентифицирован как социология науки только задним числом, когда её представители уже обрели свою специфическую идентичность, технические средства и дискурс. 

Этот очень важный сдвиг произошёл к середине или даже исходу 60-х в результате появления знаменитой книги Д.де Солла Прайса "Большая наука, малая наука" и вслед за тем адаптации «формата» исследований, получившего имя «наукометрия», к исторически сложившимся стереотипам и традициям социологии; группа молодых, но достаточно амбициозных исследователей, в кругу которых доминировали аспиранты Роберта Мертона, быстро и достаточно успешно освоила трактовку публикации как «непосредственной действительности» вклада в «научный процесс», а ссылок на неё – как знаков социального признания этого вклада, после чего устойчивый, хотя и не очень широкий, «нормативный консенсус» относительно феномена, трактуемого как привилегированная «единица наблюдения», был достигнут.  

Надо заметить, что в 70-е годы «наукометрия» и «социология науки» не существовали отдельно друг от друга, как две разные области исследований: оба эти "деиктика" указывали, по сути дела, на одно и то же сообщество, члены которого внимательно отслеживали публикации друг друга, ссылались друг на друга, оперировали одними и теми же "данными", почитали одни и те же концепты и "тотемы", встречались на одних и тех же международных simposionах и публиковались в одних и тех же научных журналах - с различиями в акцентах, вполне, разумеется, заметными  для "своих", однако не сильно более существенными, нежели расхождения между отдельными «школами» социологии; другое дело, что тех, кто занимался "наукометрией", не сильно интересовали вопросы "почему", однако специализация есть где угодно. 

Что до «основоположника» новой области исследований, то с этим всё оказалось гораздо проще – других сколько-нибудь крупных и признанных социологов, помимо Роберта Мертона, на данной конкретной «площадке» не было вообще, когорту «новаторов» составили его собственные (по крайней мере, отчасти) аспиранты, поэтому и вакансия «классического труда» была заполнена очень быстро: в 1972 году был издан сборник “The Sociology of Science”, который был составлен из статей, опубликованных Мертоном в предшествующие годы, и надолго стал основанием для легитимации самых разных личных или групповых инноваций и проектов; в социологии науки работали и другие, не менее оригинальные или глубокие исследователи, однако они вынуждены были (почему - вполне понятно) согласиться с подобным развитием событий.

Литература вопроса: Игнатьев А.А., Осипов Г.В., Райкова Д.Д. (ред.). Социальные показатели в системе научно-технической политики. М.: Прогресс, 1986; Игнатьев А.А., Келле В.Ж., Мирская Е.З (ред.). Современная западная социология науки: критический анализ. М.: Наука, 1987.

tbc

варан

парадокс аквариума

Есть люди искусства и науки, очень известные, даже почитаемые, важнейшее достижение которых, на мой взгляд, состоит вовсе не в артефактах культуры, которые ими созданы, а  в том, как они смогли разрешить "парадокс аквариума": жить на виду у всех, но в среде, принципиально отличной от окружающей (это цитата из Б.Г., как он сам однажды заявил, апокрифическая). Таков, например, Сальвадор Дали: чтобы в этом убедиться, достаточно осмотреть его усадьбу в Порт-Лигат, где он со своей Леной-Гала реально жил и творил, а затем сравнить увиденное с лохотроном для туристов в Фигуэросе. Таковы Анна Ахматова, при всём почтении к её поэзии, или Мераб Мамардашвили, при всём почтении к его философии; такова была и Н.Л. Трауберг, тоже при всём почтении к её образованности, творческой продуктивности и "духовности", назовём это качество так за неимением лучшего термина. Это стратегия, которая в одном из лучших и талантливейших фильмов нашей пост-советской эпохи сформулирована грубо, но точно: "Захочешь жить - не так раскорячишься"; это вообще проблема, которую вынуждены решать люди, обозначаемые термином "displaced persons", лица, волею судьбы или начальства перемещённые из "своего" времени, пространства и социального контекста в какое-нибудь другое.
праща

momento de verdad

Есть такое выражение "momento de verdad", в переводе с испанского оно обычно звучит как "момент истины", однако следует иметь в виду, что в данном случае слово "истина" является дериватом глагола "ver", что значит "видеть"; "momento de verdad" , следовательно - это конкретное событие очевидности: по ходу поединка и бык, и матадор могут питать какие угодно иллюзии, сочинять какие угодно проекты и предъявлять "почтеннейшей публике" какие угодно claims, однако верификация истинного "human condition" происходит в тот момент, когда матадор вонзает шпагу точно между третьим и четвертым шейными позвонками своей жертвы.

Тут есть кое-какие очень важные детали, которые, собственно говоря, и отличают "momento de verdad" от забоя скота на бойне: финальному удару предшествует долгий и достаточно сложный парный танец быка и матадора (это знают все), матадор должен нанести этот удар так, чтобы шпага попала в сердце быка и не задела его лёгких (иначе вся арена будет в крови), кроме того - бык умирает не сразу, в ответ он, как правило, предпринимает последнюю в  своей жизни атаку, на которую матадор "по хорошему" вообще не должен обращать внимания, всё это требует самообладания и мастерства, а главное - всё происходящее имеет публичный характер, за развитием событий на арене внимательно следят зрители на трибунах, именно их аплодисменты или свист удостоверяют, что демонстрация "human condition", ради которой затевалась коррида, случилась на самом деле.

Как ещё много лет назад разъясняла Ханна Арендт, определяя понятие "публичной сферы", арена, где происходит коррида, ярко освещена и происходящее на ней хорошо видно (что чистая правда, сам проверял), поэтому финальный удар шпагой действительно становится "momento de verdad": вопросы о том, попал ли матадор в сердце или промахнулся, и бык ещё полчаса метался по арене, харкая кровью, или, скажем, сохранял ли матадор спокойствие и достоинство во время последней, предсмертной атаки быка или хотя бы слегка засуетился, вообще не возникают,  истинное "human condition", каким бы оно ни было, можно увидеть собственными глазами.