February 16th, 2010

кепка

читая гоголя

У Гоголя есть такой сюжет: "заколдованное место"; это такое место (в пространстве или во времени), где всякий человек, который туда попадает, утрачивает вменяемость и дееспособность - перестаёт понимать самые простые вещи и ничего не может сделать. К этому архетипическому сценарию (именно его маркирует бытовая метафора "дурдом") восходит понятие "праздник": день, когда нарушение "праздности" табуировано - не суетись и сиди тихо, не то схлопочешь (в русских деревнях за попытку работать в праздник могли убить ещё в начале 20 века). У иудеев это шабат, "праздник" каждую неделю; для православных русских - пресловутый "крещенский вечерок", именно поэтому "девушки гадали" именно в этот "праздничный" вечер; для "западных" христиан - ночь перед Рождеством ("сам и не знаешь, куда на ночлег попадёшь"), у древних кельтов и нынешних американцев - ночь на День всех святых, или "Хэлоуин", в советское время именно на праздник случались всякие приятные (да и неприятные тоже) неожиданности ("подарки"). Для Гамлета "заколдованным местом" оказался Эльсинор, пресловутый "отчий дом", для Чацкого это дом Фамусова, "потерянный рай", куда он надеется вернуться, для Гоголя сначала - отрезок улицы или тротуара перед домом, где жила какая-то неприятная ему особа (story из "Вечеров на хуторе", совпадающая по фабуле с повестью Э.Т.А. Гофмана "Золотой горшок"), потом - Невский проспект в городе Петербурге ("Петербургские повести"), ещё потом - какой угодно город в провинции ("Игроки", "Ревизор"), а в конце концов и вся Россия ("Мёртвые души"), трудно ему было не сжечь второй том и не написать "Избранные места": деваться было некуда. Для Филипа Дика таким же точно "заколдованным местом" в конце концов оказалась планетарная "глобальная система"; у нас в Москве конкретным "заколдованным местом", похоже, является ИС РАН, тоже, понимаете ли,  "everlasting праздник": как это заведение ни реформируют и кто бы тут ни становился директором или председателем учёного совета, всё оборачивается скандалом - наверное, это последствия родовой травмы 1968 года.

Литература вопроса: Eviatar Zerubavel. Time Maps: Collective Memory and the Social Shape of the Past. Chcgo, Ill.: Univ. Chcgo Press, 2004; Илья Лизоркин-Бердичевский. Иудейская суббота. Обзор литературы периода Второго Храма. Черкассы: Коллоквиум, 2006; Андрей Игнатьев. Хроноскоп, или Топография социального признания. М.: Три квадрата, 2008.
инфор

объявление

Отныне и впредь материалы, появляющиеся в этом ЖЖ под рубрикой "пережевать и выплюнуть", рассматриваются как оперативные научные публикации - в роде писем, которыми в 18 веке обменивались члены "Royal Society",  или так называемой "grey literature", которая была основным "переносчиком" научной информации в 80-е годы прошедшего века. Как так получилось, что мой персональный дискурс оказался несовместимым с нормами "здравого смысла", исторически сложившимися в нашей социологии - ума не приложу, однако  делать нечего - придётся издавать себя самому, как в прежние времена; кому мои соображения интересны - приглашаю читать и обсуждать, остальных прошу не беспокоиться.
кепка

пережевать и выплюнуть

В своём предыдущем выпуске «ПВ» я рассказал (отчасти на конкретном примере), как «устроен» предмет социологии, иными  словами – каковы инварианты тех конкретных традиций или даже повседневных корпоративных стереотипов, которыми на практике руководствуются социологи-профессионалы и которые в конечном итоге обеспечивают (как принято считать) получение «сертифицированного» научного результата; это, конечно, вовсе не попытка ревизовать общепринятые взгляды на предмет социологии (как тут заподозрил один из моих читателей), но достаточно естественная (для социолога) попытка разобраться в поведенческих автоматизмах, структурирующих его\её собственный дискурс.

Я, в частности, отметил, что таким инвариантом прежде всего является понятие («деиктик», как сказал бы Пол де Ман), которое указывает на некие привилегированные феномены, или «единицы наблюдения», по соглашению, в силу сложившейся привычки или даже вследствие какого-нибудь экстраординарного «инсайта» трактуемые как универсальное «означаемое» любого возможного утверждения социологии. В математике это «число» и, соответственно, «натуральный ряд чисел», отсюда тест на профпригодность к математике («о, д, т, ч, п,…»), авторство которого молва приписывает Льву Ландау, в психологии и социологии это так называемое «действие», в генетике это «идентичная редупликация», в лингвистике это элементарный «речевой акт». 

Кроме того, таким же точно инвариантом традиции, которой руководствуется социолог, являются пресловутые «основоположники» и «классические труды», опять-таки по соглашению или в силу сложившейся привычки трактуемые как источник «единственно правильных» теорий и методов, т.е. как воплощение некоей универсальной «парадигмы» любого возможного «означающего», будь то локальное высказывание, универсальная теория или исследовательская и учебная программа; для социолога-профессионала знакомство (хотя бы поверхностное) с подобного сорта «источниками» считается обязательным, обычно они указаны в справочных изданиях и учебниках, а извлечения из них публикуются в хрестоматиях. 

Все эти соображения нетрудно проиллюстрировать на конкретном примере социологии науки: в 1987 году, когда я оставил эту область исследований, её "жизненный цикл" практически завершился, наступало время обобщающих монографий (мне, к сожалению, свою написать не выпало), чисто прикладных разработок, например - связанных с выпуском Science Indicators, но эта проблематика "тогда и у нас" оказалась некстати, наконец - время передислокации в другие области исследований, что сделали практически все сколько-нибудь интересные фигуры - в 2006 году, листая "Социологию вещей", сборник переводов под редакцией В.С. Вахштайна, я от души порадовался встрече с хорошо знакомыми именами. 

Так вот, до середины 60-х годов никакой социологии науки как области исследований со свой специфической интеллектуальной традицией  не существовало вообще, в этот период можно было констатировать только отдельные прецеденты, в ряду которых самое важное место занимали работы Р.К. Мертона: его диссертация «Наука, общество и религия в Англии 18 века», выполненная под руководством П. Сорокина, и сборник статей под его же редакцией «Наука и социальный порядок», опубликованный в конце 40-х; эти работы вполне соответствовали классическим гуманитарным образцам социальной истории и отнюдь не предвосхищали того технически очень жесткого, в значительной степени даже компьютеризованного, «формата», который стал обязателен для социологии науки в 70-е годы, её «золотой век».

TBC