February 6th, 2010

клоун

эвтаназия младенцев

Блуждая с утра по страницам чужих ЖЖ, наткнулся на пространную (и в достаточно резком тоне) дискуссию, предметом которой была эвтаназия младенцев с тяжёлыми и неизлечимыми патологиями развития - как оказалось, какой-то журналист выступил с подобной инициативой на радио "Эхо Москвы" и теперь вот "общественность бурлит"; поначалу, естественно, захотелось "встрять" с комментарием, однако он получился чересчур длинным и даже отчасти "не в кассу", помещаю его здесь.

Меня в этой дискуссии вот что более всего занимает - поразительное сходство между этой дискуссией и обычным уличным "лохотроном": какую бы позицию ("за" или "против") ни отстаивали её участники, сама "публичность" этой дискуссии (всё равно - идёт ли она на телевидении, на радио, в прессе или в и-нете) превращает её (даже независимо от исхода) в посягательство на "права женщины", "частную жизнь", "свободу выбора" или другие безусловно либеральные ценности; да и позиция "против" может быть поддержана в этой дискуссии только личным примером, которого, сколько я понимаю, никто из участников дискуссии предъявить не может - как всегда, "знающие не говорят, говорящие не знают".

Может быть, такая дискуссия уже сама по себе является попыткой "решать за других"? - ещё одним, пусть даже очень малым, шагом в сторону общественного устройства, о котором рассказывает Дж. Оруэлл в своём приснопамятном "1984"? - а корпоративные привилегии журналистов - не самое важное, что есть на свете? - иными словами, общественный контроль над mass media, т.е. цензура, попросту говоря - это "не так глупо", как в аналогичной ситуации говаривал персонаж Аркадия Райкина?
кепка

журналистика и "групповой секс"

Читая покойного Александра Гольдштейна: Расставание с Нарциссом. М.: НЛО, 1997; Памяти пафоса. М.: НЛО, 2009. Первую из этих книг я в своё время прочитал с несомненным удовольствием, прежде всего – удовольствием от узнавания опыта, который и мне не раз приходилось испытать, но я никогда не мог, даже не пытался воплотить его в дискурсе с такой точностью и так соотнести с «большой» культурой, нет у меня ни той гуманитарной образованности, ни того владения словом, которые тут необходимы; тем не менее, по прошествии довольно короткого времени я уже не мог вспомнить, о чем там, осталось только удивительно свежее и живое воспоминание о том, как мне было хорошо, когда я читал эту книгу.

Со второй книгой сложнее – ощущения те же,  но теперь я замечаю и другое: у автора, разумеется, есть стиль, но это стиль, выработанный благодаря длительной работе в mass media и уместный исключительно в этом контексте: читаешь первую заметку – как здорово, читаешь вторую – тоже здорово, читаешь пятнадцатую и понимаешь – кроме вот этого чисто гастрономического «как здорово», о книге в целом сказать почти нечего. Когда работаешь в газете или на радио, ведёшь колонку, это нормально; когда затем отдельные заметки объединяются в книгу, видишь, что это журналистика, а не литература и не аналитика, потому что журналистика требует одного, очень короткого и вполне понятного сообщения, остальное – приправа, а литература и аналитика требуют мыслей, притом «длинных», в которые ещё надо «въехать» и за развитием которых надо следить.

Есть и ещё один дефект, позволяющий определить тексты А. Гольдштейна как журналистику - это всегда взгляд со стороны, рассказ о том, как  занимается литературой или политикой кто-то совсем другой. Чтобы пояснить свою мысль, напомню старый советский анекдот: групповой секс по-шведски, по-польски и по-русски (в первом случае шведы занимаются групповым сексом, снимая происходящее на видеокамеру, во втором – поляки смотрят видеозапись того, как шведы занимаются групповым сексом, в третьем – русские слушают пересказ видеофильма, увиденного за границей и показывающего, как шведы занимаются групповым сексом). Это, действительно, анекдот, притом очень старый (сегодня, полагаю, групповой секс по-русски не уступает лучшим зарубежным образцам), однако он позволяет сконструировать метафору того, что такое журналистика.

В рамках этой метафоры журналистика – отнюдь не сама «реальная жизнь», а её видеозапись или даже пересказ этой видеозаписи, с возрастом любой журналист начинает это очень хорошо понимать, часто даже пробует либо оправдать эту свою позицию "вуайёра" и тогда (на самом деле или по своему мнению) превращается в историка, либо преодолеть невидимую, но хорошо охраняемую границу между журналистикой и «реальной жизнью», следствием чего, как правило, становится пуля в затылок, а при благоприятном развитии событий – плотное сотрудничество с разведкой. Об этом «Профессия – репортёр» Антониони и «Сальвадор» Оливера Стоуна, известны и реальные биографии в том же роде.

 2009.09.28.